Читать далее > >

С некоторой натяжкой его можно было назвать зеркалом. Собственно, оно и было зеркалом. По своему предназначению. Впрочем, по нынешним временам довольно архаичное зеркало. Никто нынче не полирует бронзу до состояния, когда она начинает отражать действительность. Оно было довольно большим - где-то семьдесят на сто шестьдесят сантиметров в тяжелой простой дубовой раме на массивной дубовой же подставке. Громоздкое и неимоверно тяжелое сооружение. Своему главному предназначению - отражать морщины и тени на лице, а также складки на одежде - оно отвечало не в полной мере. Для этого его надо было, как следует, отполировать. Поверхность бронзовой пластины в нескольких местах была процарапана. Особенно глубокой и заметной была царапина в правой верхней части. Досталось оно ему в наследство от деда вместе с каменным старым домом в подмосковном Щербинске. И он был единственным наследником. Так получилось. Хотя деда своего по материнской линии практически не знал. Были смутные еще детские воспоминания: сумрак старинного дома, негромкие голоса, пронзительный взгляд холодных светлых голубых глаз в обрамлении серебряной седины - волос, бороды, бровей. Это был дед - Матвей Степанович Маниоль. После безвременной смерти родителей в автомобильной катастрофе, его и без того не частые поездки к Маниолям и вовсе прекратились. Подросток-сирота попал на попечение к тетке - сестре отца. Тетка, в отличие от своего единственного брата - достаточно известного ученого-физикохимика, оказалась неожиданно простой и домашней женщиной, домохозяйкой, жившей замужем за торговым работником. Детей у них не было. Именно поэтому к Женьке в новой семье относились нормально. Как к неизбежному злу. И будущее приемыша было предопределено: не физфак МГУ, а техникум советской торговли. Откуда тоже ведь выходили достойные люди. Но дальше судьба его запнулась о неожиданный порог. Покойный родитель сказал бы, что произошел массовый сбой программы. В изложении отчима от торговли это прозвучало в иной тональности: надо же, как все нае...лось. Это о развале Советского Союза. Одним из следствий того, что СССР нае...лся, стало то, что техникум советской торговли закрылся. Советский образ жизни ушел в прошлое. Торговля стала делом рискованным и опасным. Дядю однажды застрелили в его собственном кабинете-подсобке небольшого, но доходного магазина на окраине Москвы. Тетка мучилась недолго. После первого контакта с хорошо прогретым утюгом, она подробно рассказала обо всех известных ей заначках и тайниках. После чего умерла без мук. Времена были лихие. Бандиты, прочесав немаленькую теткину квартиру и довольные уловом, небрежно имитировали самовозгорание от сигареты, которую некурящая тетка якобы уронила на синтетический ковер. Так в одночасье сирота стал владельцем сгоревшей трехкомнатной московской квартиры. Пожарные бодро загасили вяло занявшееся пламя, для чего добросовестно залили все водой и пеной. Жильцы из квартир на нижних четырех этажах потом долго и безуспешно обивали всяческие пороги с целью получить хоть какую-то компенсацию за вконец испорченное имущество. Все добро, нажитое приемными родителями, превратилось в угли, которые Евгению потом пришлось выносить на мусорку почти целую неделю. Что делать с квартирой, где выгорело все вплоть до обоев и внутренних дверей, при полном отсутствии денег, а также даже начальных признаков деловой сметки, он не знал. Некоторое время жил по углам у бывших однокашников по техникуму, которые сочувствовали и готовы были терпеть его присутствие какое-то время. Но все же есть такая вещь, как цеховая солидарность. Отец одного из приятелей - директор большого универмага, узнав о случившемся, ссудил деньгами. Более того, отрядил бригаду знакомых молдован-шабашников ремонтировать квартиру. Через некоторое время пепелище приобрело человеческий вид. И через три месяца после трагических событий Евгений уже ночевал в теткиной квартире, которой единолично владел на законных основаниях, имея при этом в виду, конечно, долг директору универмага. Было неуютно. И не только из-за долга. В комнатах едко пахло свежим молдавским ремонтом, а спать приходилось на тощеньком туристском матрасике. А, главное, не было денег и идей, как их заработать. Единственной возможностью рассчитаться с долгами, а также иметь некоторую сумму на черный день, был обмен на меньшую с доплатой. Но этот вариант он решил придержать про запас. Евгению было плохо и одиноко. И именно в эти дни он вынул из почтового ящика бумагу, сделавшую его де-факто еще более одиноким. Это было извещение от нотариуса. В нем сообщалось, что со смертью деда Матвея Степановича Маниоля он - Евгений Игоревич Остенде - становится единственным наследником всего имущества и недвижимости, числившихся за ним. В Щербинск он поехал со смешанными чувствами. С одной стороны, вроде бы лишился последнего формально близкого человека, с другой, возможно, наследство могло бы помочь в решении финансовых проблем. Пусть это и звучит несколько цинично. Но деда ведь своего Евгений почти не знал и помнил только пронизывающий неприятный взгляд, от которого по спине бежали мурашки. В Щербинске, навестив нотариуса, он стал обладателем целого вороха бумаг: документов, доказывающих права на недвижимость, а также несколько писем. Одно из них было адресовано непосредственно Евгению. Что стало полнейшей неожиданностью. Кто-то даже назвал бы это шоком. Прямо на скамеечке, в скверике около нотариальной конторы он вскрыл письмо, предварительно жадно закурив. В конверте был сложенный вдвое листок пожелтевшей от времени бумаги. Развернув его, Евгений прочитал несколько слов, вогнавших его в полнейшее остолбенение: "Все, что имею, твое. Вселяйся в дом и живи. Будь осторожней с зеркалом. Не вступай в разговор с Рагузой. Увидишь его - гони прочь. Не вздумай чистить печную трубу до сочельника. Будь здоров. Твой дед Матвей Степанович. P.S. На могилу ко мне не ходи". Он и раньше казался суровым и неласковым. "Что же, Матвей Степанович, как прикажете. Не пойду я на твою могилку. А, насчет, вселяйся и живи, приказывать мне не надо, - подумал Евгений. - Возьму и продам дом к чертовой матери, а из вырученных денег отдам долг. И с неведомым Рагузой общаться не больно-то хотелось. Да и печной трубой я заниматься не собирался ни до, ни после сочельника. Так что, уж извини, дедушка!" Впрочем, дом стоило хотя бы посмотреть перед продажей. Время от времени опрашивая прохожих, он за полчаса добрался до наследованной недвижимости, расположенной на улице красного командира Щорса. По детским впечатлениям дом Маниолей казался огромным: широкий, длинный коридор с тускло блестевшим в скудном освещении полом и комнаты направо и налево. В реальности дом оказался меньше, ниже и обшарпанней. Была довольно обширная, по-зимнему остекленная веранда, где располагалась кухня, и четыре не особенно большие комнаты. Три комнаты были обставлены мебелью и были похожи на жилые. Последняя была почти пустой. Если не считать вышеупомянутого бронзового зеркала. В его глубинах смутно отражалось лицо нового владельца. Ранние сумерки усугубляли плохое качество картинки. Впрочем, себя он все же видел. Выражение лица было глупым. Впрочем, в дедовском доме Евгений вдруг ощутил давно утерянный уют и покой в отличие от сиявшей свежей побелкой теткиной квартиры. Там ему было плохо. Тень замученной тетки дрожала под потолком в белизне свежей штукатурки. А сочувственные взгляды и показное внимание соседей просто убивало. Новую жизнь следовало начинать здесь. Будучи человеком малоопытным, Евгений не нашел ничего умнее, чем выдать доверенность на продажу теткиной квартиры своему кредитору. Тот так растрогался, что заставил его взять еще немного денег. "Чтобы легче было начинать на новом месте", - с чувством сказал он. Хлопоты, связанные с теткиной квартирой и прежней жизнью, заняли несколько дней. Однажды явился директор универмага собственной персоной. Он сам захотел выкупить квартиру. Впрочем, вряд ли этот шаг директора был спонтанным. Денег он за нее предложил значительно меньше, чем Евгений предполагал выручить. Но зато без хлопот с оформлением и поиском возможных покупателей. Поэтому он с легким сердцем согласился. И отбыл в Щербинск. 2 Поселился он в передней комнате, непосредственно примыкавшей к веранде. Кушетка, стоявшая у окна, оказалась неожиданно мягкой и уютной. А на широком подоконнике стояло несколько горшков с растениями, названия которых Евгений не знал. Но выглядели они симпатично. А в изголовье стояла большая кадка с разросшимся фикусом. Стояло лето. Было тепло, сухо и удивительно тихо. Он много времени проводил в небольшом дворике, очень симпатично засаженном разной зеленью. Насаждения и трава сильно разрослись без хозяйской руки. Но он был не против, потому что, вообще не любил ограничивать себя и других в чем-то. Он только расчистил дорожку от калитки до входа в дом и обрезал несколько ветвей, уж слишком докучливо протянувшихся над дорожкой и вынуждавших наклоняться. Необходимые инструменты и инвентарь нашлись в небольшом сарайчике у ограды. Там же был погреб. Спустившись в него, Евгений был поражен. Достаточно яркая лампочка осветила добротные полки, сверху до низу уставленные банками с маринадами, солениями, консервами, вареньями, соками и прочей снедью. Два больших окорока висели под потолком и выглядели вполне съедобно. В больших прочных ящиках хранились овощи: картофель, лук, морковь, капуста. Удивительно было то, что все было свежим и годным в пищу. Этих запасов могло хватить на очень продолжительное время. В самом углу на отдельной этажерке стояли плотно заткнутые бутыли с какими-то жидкостями, подозрительно напоминавшими самогон и настойки. Евгений не удержался от соблазна, сбегал в дом за ножом и, отрезав хороший ломоть от окорока, накрыл им кусок хлеба, принесенный с собой. Мясо было отличным. В погребе, прямо у полок, он расправился с бутербродом. Потом прихватил несколько приглянувшихся банок с маринадами и, отрезав еще мяса, вернулся в дом, где поел уже основательно. Матвей Степанович, может быть, и был бирюком, но толк в еде знал. Разомлев после ужина, он решил отложить на завтра хлопоты с установкой и подключением нового японского телевизора, привезенного с собой. Было уже темно и хотелось спать. И он уснул. Проснулся поздно. Зато отлично выспался. Умывался долго и с удовольствием. Впервые за столь продолжительное время новый день начинался бодро. Он позавтракал тем, что оставалось от ужина. Прибрался на веранде, потом и в своей спальне. Полил цветы. Им это понравилось. Даже показалось, что они зашевелились, будто потянулись от удовольствия. "Сони блэк тринитрон" расположился на тумбочке в изножии постели. Хотя в интерьер не вписался. Минималистский дизайн японского изделия плохо сочетался со сдержанным советским ампиром обстановки, всякими резными ножками и рельефными узорами на дверцах шкафов. Некоторые странности и несоответствия телекартинки он легко приписал комнатной антенне, дав себе обещание, в скором времени поставить на крыше нормальное приемное устройство. Теперь надо было более подробно обследовать свои владения. Вторая комната - по коридору налево представляла собой что-то среднее между гостиной и кабинетом. У окна стоял массивный добротный диван, обитый плюшем. У стены - старинный письменный стол на двух тумбах с ящиками. По моде тридцатых-сороковых столешница была крыта зеленым сукном в дубовом окладе. На столешнице расположился богатый медный письменный прибор с фигуркой то ли Ники, то ли Дианы-охотницы. Маловразумительная дева освещалась сбоку лампой под зеленым же абажуром. К столу с двух сторон примыкали этажерки с книгами. В основном это были собрания сочинений русских, советских и разрешенных в советское время иностранных писателей: Горький, Пушкин, Толстой, Писемский, Золя, Мопассан, Флобер. Словом, вполне ожидаемый набор имен и книг. Исключение составляла одна полка на отшибе. Здесь стояли старинные фолианты в коже с золотым и серебряным тиснением. Пара книг даже с металлическими застежками. Впрочем, изучение этой полки он решил отложить на потом. Пол в гостиной был покрыт толстым, явно не синтетическим ковром с длинным густым ворсом. Единственное, небольшое окно, прикрывала кисейная занавеска, по бокам от которой висели тяжелые бархатные портьеры. Воздух в комнате был спертым: пахло книгами, кожей, табаком и каким-то едва уловимым ароматом старинных духов. Посмотрев все, Евгений аккуратно выключил свет и вышел в коридор. Следующая комната была явно спальней. У стены практически до середины комнаты стояло массивное обширное ложе. Странно, но не было обилия перин и подушек, постель была застелена по-солдатски - простым шерстяным одеялом. В изголовье с каждой стороны стояло по тумбочке с настольной лампой. У стены расположились два платяных шкафа. Больше ничего примечательного здесь не было. В последнюю комнату он входил со странным чувством. Комната была почти пуста, если не считать бронзового зеркала, и чего-то, похожего на низкий длинный сундук у стены. Еще одной загадочной странностью этой комнаты было полное отсутствие окон. Но проникавший из коридора свет отражался и рассеивался зеркалом. Поэтому в комнате стоял полумрак. При этом воздух в комнате был неожиданно свежим и чистым. Вопреки пожеланиям Матвея Степановича Евгений вплотную занялся исследованием зеркала. Чем-то оно очень привлекало. Обследовав, он пришел к выводу, что зеркало было штучное, старинной работы. В нижнем левом углу можно было даже различить какой-то вензель. Показалось даже, что сумел прочитать старинную витиеватую латинскую роспись - "Бен-Бецалель". Зеркало давно не полировали, более того в разное время оно подвергалось грубому механическому воздействию. Несколько достаточно глубоких царапин прочерчивали поверхность. Повинуясь каким-то непонятным позывам, Евгений заглянул в ларь и в одном из отделений нашел деревянную коробку с непонятным серовато-белым порошком. В других отделениях было полно всякой ветоши. Выбрав подходящий лоскут ткани, он окунул его в порошок и попробовал натереть бронзовую поверхность в самой середине зеркала. Непонятно, был ли порошок предназначен именно для полировки бронзы, но дело пошло на лад. Евгений даже не успел вспотеть, когда в середине бронзовой пластины образовалось чистое сверкающее окошко, хорошо отражавшее его встрепанную голову и руку с куском ткани. При этом показалось, что вся остальная поверхность зеркала еще больше помутнела, как будто покрылась какой-то пленкой. Этот эффект он отнес на счет того, что в сравнении с очищенным пятном остальное просто было плохо отполировано. После этого он взялся за царапину в верхнем правом углу. Здесь потрудиться пришлось больше. Бронза отлично полировалась, и все пространство вокруг царапины тоже вскоре засверкало. Но сама царапина была очень глубокой. Она быстро забилась посеревшим от частиц бронзы порошком и ликвидировать повреждение так и не удалось. Поняв тщету своих усилий, он отложил тряпочку и, утерев пот со лба, вгляделся в свое отражение. Лицо Евгению неожиданно понравилось, хотя, возможно, из-за свойств бронзы показалось излишне бледным. Внезапно он увидел за своей спиной какую-то серую тень. Еще не успев испугаться, он оглянулся: позади никого не было. Но, когда он опять посмотрел в зеркало, то увидел, что серая тень стала отчетливей и определенней - позади стоял человек, лица которого он не видел. Евгений в ужасе отпрянул в сторону, при этом повернувшись к непонятной фигуре. Но в реальности за спиной по-прежнему никого не было. Некоторое время он стоял, прислонившись к стене, ощущая, как струйка холодного пота стекает по спине. Через некоторое время стала возвращаться способность адекватно воспринимать действительность и анализировать события. Он был в трезвом уме и ясной памяти, и ни в какую мистику не верил. Никогда с ним, за исключение двух случаев в детстве, не случалось ничего необъяснимого. Поэтому тень за своей спиной он готов был приписать некоторым особенностям старинного зеркала, но никак не реальным вещам. В комнате был только он один и никого более. Утвердившись в этой мысли, Евгений медленно подошел к зеркалу и заглянул в него. Он был один, и за спиной никого не было. Он провел еще некоторое время перед изделием таинственного Бен-Бецалеля, попеременно экспериментируя то с левым, то с правым глазом, путем надавливания на глазное яблоко. Но больше никаких загадочных теней в тот вечер так и не увидел. Мысленно Евгений назвал эту комнату - лабораторией. И, выходя, очень плотно прикрыл за собой дверь. Вернувшись на веранду, вдруг обнаружил, что провел в лаборатории почти весь день. Солнце клонилось к закату. Веранда была погружена в сумрачную предвечернюю полутьму. Но стоваттная лампочка под потолком ярко освещала все вокруг, и постепенно взбудораженное сознание вернулось в свои обычные рамки. Только где-то в глубине царапало душу память о непонятном происшествии в дальней комнате. Есть не хотелось. Пришлось заставить себя сделать несколько бутербродов, подумав при этом, что надо кончать с пропитанием всухомятку и сообразить себе на завтра какое-нибудь жареное мясо. С тарелкой бутербродов и кружкой горячего сладкого чая он завалился в кресло под фикусом и включил телевизор. Все было обычно. Он нашел выпуск новостей с очень симпатичным комментатором, который, как всегда обстоятельно, с неким скрытым сарказмом, излагал свою версию событий, произошедших в мире за этот день. Всего было в меру: террористы покусились на какое-то посольство, неслабый циклон старательно утюжил южную оконечность Индии, Центральную Европу заливало дождем, в Азии клонировали мартышку, а наши футболисты не использовали очередной шанс не опуститься в мировом рейтинге еще на пару ступенек вниз. Изображение время от времени срывало. При этом пропадал и звук, иногда экран выдавал двойную экспозицию, когда на заливаемую дождем немецкую Тюрингию накладывалось изображение бородатого дядьки, явно ведшего на другом канале какое-то доморощенное ток-шоу, интересное только его участникам, но никак не зрителям. Впрочем, картинка мира складывалась достаточно отчетливая и понятная. И только последняя фраза, произнесенная симпатичным комментатором, заставила напрячься. Тот вкратце изложил прогноз погоды и, рассказав о влажности, давлении и температуре, вдруг совершенно неожиданно сказал фразу из дедовского письма: "И не вздумайте чистить печную трубу до сочельника". До Евгения не сразу дошло, что сказал комментатор, но смысл постепенно дотягивался до расслабленного едой мозга, и он опрокинул на себя чай. Хорошо, что его оставалось уже мало, и он уже остыл. Он стал лихорадочно размышлять, над тем, что произошло. Фраза эта могла быть шутливой репликой, завершавшей прогноз погоды, сулившей на завтра безоблачность и тепло. В этом контексте фраза могла стать достаточно неуклюжей шуткой. Если бы комментатор практически дословно не повторил фразу из письма. Он мог допустить, что это могло быть просто совпадением. Кроме того, не исключалось, что благодаря плохой комнатной антенне на комментатора наслоился звук от бородатого дядьки с соседнего канала. Что, впрочем, не делало эту фразу менее нелепой и неуместной. Нельзя сказать, что его обуял мистический ужас, но ощущение было некомфортное и странное. Логически ничего нельзя было объяснить. Выше уже отмечалось, что за всю не очень продолжительную его жизнь произошло всего два события, не поддававшиеся логическому объяснению. Первое произошло еще в детстве в пионерском лагере, куда его отправили на весь август любящие родители. Они на этот период, естественно, отправились в Крым. Пионерский лагерь в дальнем Подмосковье, отличался железным режимом, обильным питанием и полным отсутствием достойных развлечений. Их в меру своей фантазии Евгений вынужден был изобретать сам. Так, однажды обойдя все засады и сторожевые вышки режима, установленные начальником лагеря, отставным военным, вполне возможно бывшим вохровцем, он на какой-то период вырвался на свободу за пределы лагеря. В один из моментов своей "самоволки" он оказался над крутым склоном, прорезанным небольшой ложбинкой, сбегавшей вниз до валуна, запиравшего ее внизу. Моренный валун был огромен - выше его роста. И он решил добежать до него по склону, чтобы обследовать. При этом не учел крутизны склона, и чем дальше он сбегал вниз, тем яснее становилось, что затормозить уже не сможет и обязательно расшибется в лепешку о гигантский валун. Отклонится влево или вправо мешали края канавы. Вот с этой-то мыслью о неизбежном столкновении с мореной Евгений вдруг понял, что уже бежит по горизонтальной поверхности, каким-то непонятным образом миновав роковой камень. Последующий анализ показал, что столкновения и неизбежного членовредительства, а может быть и смерти, никоим образом избежать бы не удалось. Какая-то неведомая сила волшебным образом перенесла его над камнем преткновения. Второе происшествие имело место быть через два года после пионерлагеря. Евгений с родителями были на загородной даче неподалеку от Дубны. Тот вечер он запомнил очень отчетливо. Мама ушла спать, а он с отцом сидел на скамеечке около крыльца. Небо было мутно-серым, как перед ненастьем. Было начало осени. Отец курил, Евгений рассматривал небо, и первым заметил необычное явление. Где-то на западе, над зубчатым темным контуром леса зарождались концентрические дуги мутного изжелта серого цвета и, нарастая, надвигались на них. Они росли в размерах, перекрывая окоем от края до края, потом уходили за спину и, сужаясь, собирались в точку на востоке. Это было похоже на беззвучную пульсацию. Евгений, онемев, наблюдал эту свистопляску, а отец осторожно вслепую гасил сигарету о столбик скамейки. И никак не мог загасить. Отец знал и понимал больше и мог строить какие-то свои собственные предположения, которые вероятно не сулили ничего хорошего. Непонятная световая пульсация все продолжалась, а он никак не мог загасить сигарету. По его лицу Евгений понимал, что происходит что-то очень нехорошее. Минут через пятнадцать все закончилось, небо приобрело свой прежний вид, заморосил слабый дождик, и он спросил отца: "Что это было?" Отец, наконец, отшвырнул давно погасший окурок за живую изгородь, молча поднялся и пошел в дом. Уже открывая дверь, он повернулся к сыну и сказал: "Ничего не было. Тебе померещилось". Больше о той странной ночи они не разговаривали. 3 Спал Евгений в эту ночь плохо. Снилась та морена из детства. Она испускала концентрические круги света, которые упруго толкали его в грудь и не давали приблизиться к валуну. А за ним стоял кто-то невидимый. Евгений знал, что за камнем кто-то есть, и необходимо было увидеть его лицо. Он знал, что это кто-то из знакомых, но при этом никаких предположений не возникало. Потом ему снилось, что небольшая лиана, свисавшая из подвешенного на шнуре кашпо в изголовье постели, стала расти вниз, и холодный щекотливый усик протянулся к лицу, что-то нащупывая. Через некоторое время он вдруг впился в шею как раз в том месте, где проходит сонная артерия. Он пытался схватить его, чтобы оторвать от шеи, но странным образом рука, раз за разом, скользила мимо. Впрочем, никакой паники он не испытывал, хотя усик впился довольно больно. Он стал толще, налился каким-то странным бурым цветом. Он пил кровь, пульсируя и подрагивая, как будто испытывая удовольствие. Проснувшись, Евгений обнаружил на подушке кровавое пятно в пятак величиной и раздавленного комара. Лиана висела, как и прежде несколько в стороне, и усик ее никак не мог дотянуться до шеи. Он сел на постели и со словами: "Смерть кровопийцам и вурдалакам", - щелчком отправил дохлого комара в район кадки с фикусом. Было странно услышать, как он ударился о бумагу, которой была обернута кадка. Он выпил томатного сока из кружки, с вечера поставленной в изголовье, потом погасил свет, перевернул подушку чистой стороной и растянулся на постели. Больше кошмары, равно, как и вообще неприятности этой ночью не снились. А приснилась девушка Аля, с которой Евгений дружил некоторое время назад, до неприятностей с родственниками. С Алей они доходили до некоторых вольностей, оставаясь один на один. В том смысле, что она допускала его залезть в трусики и побродить пальцами в густой поросли волос. Но при этом цвета волос он так никогда и не увидел. Всегда после подобной возни, он оставался в неком состоянии напряжения, а также вполне отчетливого ощущения незаконченности, незавершенности усилий. И это было мучительно. В конце концов, однажды Аля ему все же отдалась. Но сделала это в кромешной темноте теткиной квартиры, после долгой и бесплодной возни. И было это так бестолково и суматошно, что он плохо ощутил таинство грехопадения. Было только чувство освобождения, избавления. И за это он был благодарен Але. Она приснилась в каком-то облагороженном виде, то есть выглядела лучше обычного. Выдающейся красавицей она не была. Обычная, миленькая, с маленьким кукольным личиком болтушка без больших претензий, что, видимо, подсознательно и привлекало. Евгений вполне осознавал, что это только сон. Поэтому решил наследующий день позвонить ей и пригласить в гости. Проснулся он достаточно рано и в весьма неплохом расположении духа, несмотря на треволнения накануне. В дальнюю комнату пока не тянуло. Он решил сходить до магазинчика, а заодно и до почты, чтобы оттуда позвонить Але в Москву. К сожалению, ее не оказалось дома. Ответила ее сестра. Он объяснил ей, кто звонит, потом надиктовал свой адрес, сказав, что ждет Алю в гости. Когда, прижимая к груди батон белого хлеба и упаковку молока, Евгений открывал свою калитку, его окликнула хороших габаритов женщина в мешковатом сарафане и с бидоном в руках. - Никак новый хозяин?! Вы кем же будете Маниолям? - спросила она, подходя ближе. - Внук я Матвея Степановича, - односложно ответил он, отперев наконец дверь. - А чего же молоко казенное покупаете? Вот берите у меня, настоящее, только из-под коровы. Матвей Степаныч не жаловался, а сливки и сметану даже хвалил. - Если б знал, не покупал бы. - А у меня и дешевле. - Да мне немного надо. Пару литров на неделю. - Ну и хорошо. Оставляйте банку на приступочке, я вам с утра буду наливать. А рассчитываться можно в конце месяца. Он поблагодарил ее и уже собирался закрыть калитку, когда она спросила: - А не одиноко вам одному молодому, в этом доме? Матвей Степанович был человек хороший, но со странностями. Евгений посмотрел на нее: она стояла в расслабленной позе, слегка избочившись, чтобы уравновесить тяжесть бидона. Вряд ли она что-нибудь знала. Расспрашивать ее не имело смысла. Поэтому он попрощался с ней и пошел к крыльцу. Он с полчаса уже возился по дому, когда с улицы кто-то громко окликнул: "Хозяева дома?!" Он вышел на крыльцо: за высокой калиткой угадывался непонятный старичок в серой шляпе. Когда Евгений отпер калитку, он как к себе домой вошел во двор. От неожиданности Евгений пропустил его. - Здравствуйте, - сказал он. - Слышал: вы внуком приходитесь Маниолю? - Внуком - внуком. А вы кто? - довольно грубо спросил его Евгений. - Александр Афанасьевич Рагуза. Прошу любить и жаловать, - старичок даже слегка поклонился, театрально приподняв шляпу. Шляпа была не новой, ржавые потеки вели от двух окантованных клепками дырочек к замусоленной ленточке, обвивавшей тулью. Вообще старик производил впечатление неопрятное, если не сказать отталкивающее. Рукава его то ли рубахи навыпуск, то ли пижамы были нечисты и замусолены. Штаны обмахрились внизу, прикрывая изношенные, давно потерявшие свой цвет летние туфли. Неожиданным элементом выглядели очки в позолоченной супермодной оправе на полном, если не сказать, толстом лице. Глаза, прятавшиеся за ними, были неожиданно насмешливы и быстры, хотя общее выражение лица было, кажется, печальным. - А что вас привело ко мне, Александр Афанасьевич? - спросил Евгений.

   Читать далее > >

Hosted by uCoz